N 8-9. Май 2005
архив
поиск
рассылки
о газете
свежий номер
содержание
пишите нам
Я РАСПИСАЛСЯ НА СТЕНЕ РЕЙХСТАГА



Иван Никифорович КИРИЛЛОВ трудится в университете с 1960 года. Начинал с должности техника в проблемной радиоастрономической лаборатории. Долгое время был старшим инженером лаборатории №6, где создал установку по выращиванию кристаллов.

Летом 1942 года мы окончили в г. Куйбышеве областную школу стрелков-радистов. Нацепив на петлицу треугольнички сержантов, приготовились к отправке на фронт. Накануне распределения никто не спал, даже разговоров не запрещали. Старшина был какой-то необычный - добрый.


Утром нас выстроили во дворе. Выступали командиры с напутственной речью. Затем нас стали вызывать по пять человек и вручать пакет за пятью печатями. Как-то неожиданно первым оказался я... И так всех нас раскидали по фронтам. Мне с друзьями достался Северо-Западный.
Как отправлялись в дорогу, на вокзал, я не помню. А вот того, что было в пути, забыть нельзя.
Первая остановка в Клину. Пошли смотреть город. У магазина очередь. Что продают? Водку. Мы тут как тут. Но нас быстренько забрал патруль, и мы оказались у коменданта в кабинете. Нам дали здоровый русский разнос и бегом отправили на вокзал. Настроение мерзкое, сели в вагон и молчим...
Ночь прошла спокойно, и снова утро. Вагоны переполнены людьми. Я превратился в клушку, боясь в этой суматохе растерять ребят. Мы помогали грузить, возить, переносить чемоданы старушкам и старикам. Но главное было не отстать от эшелона.

Следующая ночь выдалась тревожной. Наш эшелон бомбили дважды, но, к счастью, все обошлось. Утром снова стали бомбить. Поезд то останавливался, то рвался вперед, маневрируя между взрывами. И все же от беды не ушли. Загорелись два вагона в середине эшелона. Появились убитые и раненые, творилась полная неразбериха. Мы кинулись тушить вагоны, а немцы продолжали бомбить. Это был настоящий ад. Измазанные в саже, грязи, вернулись в свой вагон. Кто и о чем сейчас думал? Все молчали. Главное, едем дальше. Смотрю на ребят и думаю: ну вот, первый урок получили. Видели смерть своими глазами. Теперь друзья уже не потеряются.

На третью ночью нас опять бомбили и обстреливали, но только один раз, все прошло благополучно. Утром поезд остановился на какой-то небольшой станции. Был чудный солнечный день, щебетали птицы. Казалось, мы приехали в другой мир. Кругом зеленые лужайки, на них как бы специально разбросаны огромные коричневые валуны высотой в полтора-два метра и гладкие-гладкие, словно их шлифовали.

Прямо перед поездом вокзал - небольшое одноэтажное здание. Недалеко от него стоял деревянный двухэтажный дом. На вокзале мы нашли местечко, уселись. Народу - тьма. Все переполнено. Военных нет, одни гражданские.

Вспомнили о еде. Брикеты с кашей в рюкзаках, а варить негде. Вышли на улицу и решили пойти в тот двухэтажный дом. Он оказался бывшим клубом. Наверху был красный уголок, где мы увидели печь-голландку, обрадовались. На дрова пошел забор. Заварили мы кашу, расположились как дома, поговорили о случившемся в дороге.

Вдруг послышался какой-то рокот. Неужели немцы? Да, это немецкие юнкерсы, и совсем рядом. Идут низко, аж земля гудит. «Ну, сейчас будет!» - подумали мы, и тут же засвистела бомба. Начали бомбить эшелон. Вскоре дошла очередь и до нас. Совсем рядом раздался громкий свист и следом - душераздирающий бомбовый взрыв. Но, видно, главная бомбежка должна быть не здесь. Немцы пролетели дальше.

Мы вздохнули и вернулись в дом. Есть хотелось смертельно. Печь погасла, мы снова стали раздувать огонь. Кашу-то надо доварить... И опять послышался гул моторов. Мы даже не успели выйти из здания, как рванула первая бомба. Дом закачался как игрушечный. Посыпалась земля с потолка, от пыли ничего не было видно, как в черном мешке. Ничего не видя, ребята бросились наутек, сшибая друг друга с ног. Я оказался последним. Ударился головой о дверной косяк, из глаз посыпались искры. Лишь только перешагнул порог и упал на крыльцо, как услышал свист новой бомбы. Ее взрыв, кажется, вдавил меня в бетонный пол. Я закрыл лицо руками. Не помню, но трухнул, наверное, здорово.

Сколько продолжался этот ад, мы не знали. Но когда фрицы улетели, установилась мертвая тишина. Из-под камней, осторожно, боясь нового взрыва, одна за другой стали появляться головы ребят, все смотрят на меня и хохочут. Тут я сам на себя посмотрел и понял, почему: я был весь красный, как будто меня специально забросали каменной пылью. Одни глаза блестят. Оказывается, крыльцо, на котором я упал, с обеих сторон было загорожено стенкой из красного кирпича высотой в 2 метра. Стенка была снесена наполовину. Меня же спасло то, что я успел к ней прижаться. Спасибо Всевышнему!

Страх прошел, а есть все же хочется. Только сейчас мы обратили внимание, что произошло. Дом покосился, не понятно, как он еще стоит.. Боимся войти, вдруг завалит. Но голод не тетка. Цела ли каша?

Печь - молодец, стоит целехонька, как ни в чем не бывало. Котелки наши сохранила, но вот земли туда попало достаточно. На зубах похрустывает, но пахнет чертовски приятно. А вот сесть негде - все землей завалено. Так, стоя, и ели...

И снова послышался гул, летят юнкерсы. Выскочили мы на улицу. Летят опять низко, даже бомбовые люки четко видны. И опять ад! Все летело в воздух и горело. Мы залегли за камни, но казалось, что и эти богатыри качаются и ползают по земле.

Когда все стихло, мы стали робко выходить из-за камней. То, что мы увидели, нас потрясло: зеленое поле было неузнаваемо. Сплошные черные воронки. Деревянный клуб, где мы варили кашу, лежал какой-то неправильной кучей. Картина была ужасная.

Решили мы сначала найти коменданта, а потом принимать дальнейшее решение. Пошли в сторону вокзала. Видим, от нашего поезда ничего не осталось. Вздыбленные, обгорелые, кривые вагоны. Рельсы искорежены, будто прокручены огромным вихрем.

У самого вокзала ужас охватил нас. Белого одноэтажного здания не было: бомба попала прямо в него, остались только стены по 2-3 метра высотой. А ведь это был тот самый вокзал, полный народа, из которого мы ушли варить кашу... Вокруг были разбросаны останки человеческих тел: где головы, а где ноги, ничего понять невозможно.

Это наше первое боевое крещение. Впереди еще много чего придется пережить. А сейчас мое дело - доставить ребят в штаб 6-й Воздушной армии Северо-Западного фронта в целости и сохранности, вместе с пакетом, доверенным нам командованием школы.

И пошли мы пешком до следующей станции, мимо обгорелых, разбитых, изуродованных вагонов, танков, автомашин на обочинах дорог, с одной мыслью: выполнить военное поручение.

* * *

В штабе нас распределили по частям. Школьные друзья разошлись как в море корабли. Это был рубеж новой жизни, суровой и тяжелой. Я получил назначение в бомбардировочный полк, который находился рядом.

Ноябрь был тихий, ласкал солнцем. Лес и поле - все как у нас в деревне. Было такое чувство, что я пришел домой. Но недолго длилось это счастье. Послышался знакомый прерывистый гул моторов. Немцы. Бомбардировщики-юнкерсы шли огромным черным клином и, как всегда, на малой высоте. Было хорошо видно, как открываются бомбовые люки и вываливаются бомбы. Немцы обнаружили наш замаскированный в лесу аэродром и стали беспощадно его бомбить.

Меня как ветром сдуло. Я кинулся в ближайший окоп, упал на песчаный бруствер и кубарем плюхнулся вниз. Что-то мягкое подо мною хрустнуло и застонало. Комья земли градом засыпали окоп. Сев на колени, я закрыл руками голову, прижался к стенке окопа. Казалось, этому аду не будет конца. И вдруг стало тихо. Я открыл глаза и вижу: в полуметре от меня, тоже уткнувшись носом в колени, сидит девушка. Большие черные глаза, взлохмаченные волосы. Я остолбенел от такой неожиданности. Она вскочила на ноги, рукой отряхнула мои волосы, улыбнулась и как-то шутливо сказала: «Боже, откуда ты свалился на мою
голову, пехота. Ведь чуть мне шею не сломал». А потом как птичка выпорхнула из окопа. Ну, а я еще сидел и думал: какая неожиданная интересная встреча. Но у нее были черные глаза, а я любил голубые... Тут я вспомнил, где я и зачем. Быстро встал, нашел засыпанную землей пилотку, отряхнулся и выскочил из окопа.

* * *

Мы только что приземлились, сегодня это был уже второй вылет. Моторы заглохли, смотрю сверху, не вылезая из турели, а этот воробушек с черными глазами снова встречает нас. Я открыл люк и вывалился вниз, сижу на парашюте, упершись ногами в родную землю, и нет слов, чтобы передать чувство к ней. Скинул шлемофон, расстегнул комбинезон, морозный ветерок освежил мою мокрую голову, пробежал по мокрой спине. Только сейчас я понимаю, как велика была нервная нагрузка за время боевого вылета и бомбежки немецких объектов.

Вот вышли командир и штурман. Я окликнул штурмана и спросил: «Скажи, Миша, воробушек-то любит тебя? Почему она нас встречает и провожает каждый день?» Михай хитро улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сказал: «А все-таки признайся, Кирьян, красив этот воробушек. Но скажу: пока не было твоей физиономии в нашем экипаже, этой птички никто из нас не видел. И вот еще что: просил меня командир поговорить с тобой. То, что нас встречает и провожает женщина, может для нас плохо кончиться. Есть такая примета. Хотел он, чтобы ты, малолетка, встретился с ней и попросил не делать этого. И потом, кто ей шею сломал в окопе? В полку об этом все знают и посмеиваются».

На следующее утро снова команда «По машинам!» Сегодня мы летим троечкой, экипажи подобраны опытные. Немцы сосредоточили большое скопище танков в лесу, на берегу реки и делают мост для танковой переправы. Подлетаем к линии фронта, нас встречают наши истребители и провожают, охраняя от фокеров. Но вот кончилось их время. Дальше летим одни, без прикрытия. И все-таки на душе спокойно: мы летим троечкой, а это значит, что взять нас непросто, у нас круговой огонь.

К цели подошли без происшествий. Нас предупредили, что мост немцы будут усиленно охранять заградительным огнем. Необходимо использовать любую возможность, чтобы обойти огненную ограду. А как обойти? Мост-то прямой. Сбоку бомбить нельзя, бомбы уйдут впустую. Разворачиваемся в цепочку, идем на мост вторыми. Наш налет для немцев был неожиданным, но уже с выстрелом первой зенитки огонь обрушился на нас лавиной. Казалось, здесь не пройти. Вот наш первый вышел на мост, сейчас полетят бомбы. Но что это? Самолет как бы накренился носом вниз, потом, будто перерезанный пополам, развалился на две части и, охваченный пламенем, упал на мост. Страшный взрыв и огненный столб потрясли воздух.

Признаться, такой трагедии я никогда не видел, мне было не по себе. Погибли наши товарищи, красивые ребята. Теперь одна цель: пройти на мост во что бы то ни стало! И вот мы точно над ним. Молодец, штурман!

Бомбы ложатся точно в цель. Задание выполнено с честью, думал я. Но, развернув турель, обомлел: под правым крылом бомба была на подвеске. Кричу: «Командир, бомбу заклинило, подвеска повреждена осколком. Дадим ее по танкам!» - «Нет, Кирьян, наше задание - мост. Попробуем столкнуть бомбу ручным сбрасывателем».

Самолет сделал крутой разворот. Моторы завыли, и снова атака на мост. Уцелела его середина. Одна мысль: разбомбить этот остаток любой ценой. Миша дернул рычаг сбрасывателя еще раз. Бомба дрогнула, закачалась и пошла вниз. Я вздохнул с облегчением. И вдруг - удар в левый глаз и пах. Мне стало дурно. Понял, что серьезно ранен. Только бы не потерять сознание...

Взял кусок ваты, намочил спиртом и сунул в штаны. Поплясал на месте, потом протер глаз. Щеку сильно разнесло, что с глазом, сказать трудно. Хорошо, что нет фокеров, одним глазом много не повоюешь. Левая нога онемела, в паху много крови... Чтобы отвлечься, я стал смотреть на землю. Разрушенные дома, черные трубы стоят как столбы. Сколько же горя принесла эта война! Я вспомнил счастливые годы учебы. Летом ребята кто куда, а я уходил в тракторный отряд. Мне давали трактор как взрослому, и я пахал поле, осенью убирал пшеницу. Как приятно видеть полосу убранного хлеба!

Штурман прервал мои мысли: «Кирьян, входим во фронтовую зону. Здесь патрулируют фокеры, и немцы наверняка знают, что мы натворили. Смотри в оба!» - «Есть смотреть в оба одним глазом!». На левом крыле большая дыра...
Из головы не выходила гибель друзей, первого экипажа, отчего больно щемило сердце. И еще чертовски ломило ногу. Хотелось кричать. Ну, я и запел:
Мы летим на одном крыле
По нашей советской земле,
Нас сегодня никто не слышит,
Мы как будто плывем в пустоте.


Ребята засмеялись, а я подумал: «Вот дураки. Были на волосок от смерти, а тут хохочут, оболтусы». Штурман кашлянул, а потом говорит: «Кирьян, поэт летучий, стихи отставить. Стихами займешься после войны, а сейчас следи за небом».

Я смотрел в небо, слушал, как работают моторы. Левый работал с перебоями. Вижу: справа появились два фокера. Сейчас начнут нас обстреливать. Но что-то они не торопились, наверное, осматривались. Но вот первый пошел в атаку, с дальнего расстояния дал длинную очередь и как бритвой срезал стеклянный колпак турели над моей головой... Чуть-чуть ниже, и не было бы моей головы. Кабину засыпало крошкой стекла словно снегом.

Я хлестал по немцу длинными очередями. Тот развернулся и отвалил. По-видимому, выдохся: горючее кончилось. Пошел в атаку второй. Этот бил по моторам, но все же избегал близкой дистанции. Боялся моего огня. От непрерывной стрельбы мой пулемет сильно перегрелся и - вот беда! - вздрогнул, будто захлебнувшись, и заглох. «Боже!» - меня как огнем обожгло. Патрон туго застрял в патроннике. Все, надо разбирать пулемет. А это как минимум три минуты, за это время нас могут трижды расстрелять. Но другого выхода нет, и, повернув пулемет в сторону хвоста, я начал его разбирать. Будь что будет.

Немец снова пошел в атаку, но очереди не дал. Увидев мой пулемет, он сделал круг и, зайдя с хвоста, подошел к нам так близко, что я видел его лицо. Мы встретились взглядом. Это был опытный летчик, лет 40 - 45. Он посмотрел, что я делаю. Потом поднял руку в черной перчатке, как бы приветствуя меня. Я не ответил, лихорадочно собирая пулемет. Наконец все было готово. Я посмотрел на фрица, тот улыбнулся и, подняв вверх большой палец, протянул руку в мою сторону. Я был удивлен: немец сделал русский жест и не стал убивать меня. Растерявшись, я показал немцу фигу, но в душе был благодарен ему за благородный поступок. Фриц махнул рукой и круто отвернул самолет. Затем, набрав высоту, снова пошел на нас. Я старался его отбить, но он бил только по моторам. Снова заход, дает длинную очередь. Мотор охватило пламенем. Это был конец. Командир крикнул: «Кирьян, прыгай немедленно, высота предельная, можешь опоздать. Иди в пехоту, свяжись с нашими, доложи о выполнении задания. Мы попытаемся посадить машину».

Мне очень не хотелось покидать самолет, но приказ есть приказ. Открыв люк, я вывалился в холодный осенний воздух. Земли не было видно, ее закрывала плотная дымка. Я почувствовал, как дернулись стропы парашюта, а затем - страшный удар, словно о бетонную стену.
Подобрали меня наши танкисты и отправили в госпиталь. Очнулся я в деревенском доме, полевом госпитале на 5-6 коек, весь замотанный в бинты, и снова потерял сознание. Пришел в себя уже в тыловом госпитале, где провалялся почти полгода. Врачи предлагали мне съездить домой, но я категорически отказывался. Получив пакет с назначением, отправился в свою часть на попутных грузовиках со снарядами. Начинались новые приключения...

Потом были еще два госпиталя. Летать мне запретили и направили наземным радистом на Курскую дугу в 16-ю воздушную армию. Так я дошел до Берлина и даже расписался на стене рейхстага.

     

© 1999-2002 Казанский Государственный Университет